поговорим

Пожалей


На неделю о мытаре и фарисее попытался встроить в привычную проповедь этого дня тему неосуждения. И предложил слушателям одну короткую, прямо таки афористичную мысль (не мою, но точно автора не помню) - "пожалей и не осудишь", в качестве метода борьбы с нашим национальным бедствием - осуждением. Говорил о том, что люди, живущие рядом с нами, испытывают все те же неудобства, страдают от болезней и собственных страстей. Так же как мы падают, так же пытаются подняться. Увидеть в стоящем рядом страдающего человека, и никакого осуждения не возникнет. Даже если ты справился со страстью, а он нет, ты помнишь себя в своем падении и сочувствуешь его немощи. Думаю, мысль понятна. И зашёл через день разговор на эту тему с некоторыми прихожанами. Все помнят. Про мытаря помнят, про фарисея. Про то, что не надо смотреть на людей, если уж ты к Богу пришел. А "пожалей и не осудишь" не помнят. От слова совсем. Я же, говорю, специально выделил, что на ваши вопросы, как победить грех осуждения, есть хороший практический метод. Не слышали. Вот когда задумаешься над избирательностью восприятия устной речи, ну и над методами "похищения" и "отвлечения внимания" от противника. Наверное, и об этих методах работы лукавого духа придется поговорить.
поговорим

(no subject)

Есть одна очень простая мысль. Человек в сане не интересен людям сам по себе. Люди ищут от него того, что даёт сан. Вынь этого человека из контекста церкви и дай ему возможность говорить, одеваться в парчу, писать в интернете, петь. Много ли соберёт он лайков, людей на концерт или слушателей на площади? Конечно, от самого человека зависит, но можно уверенно сказать, что значительно меньше, чем он же в сане. Поэтому человеку в сане очень важно сохранять трезвый взгляд на себя и свои способности. Трезвомыслие - важнейшая из христианских добродетелей.

Есть и ещё одна важная мысль. Как-то один мой приятель, сильно сомневавшийся в своём достоинстве быть священнослужителем, обратился к известному духовнику, схиигумену Иерониму (Верендякину), с вопросом, не имеет ли смысл снять с себя сан и освободить место для более достойного. И ответ был таков:
- Умные да образованные занялись своими делами, кто в банк, кто в начальники, а ты пошёл Богу служить. И Бог тебя принимает таким, какой ты есть, со всеми твоими недостатками. Иди и служи.
И вот эту мысль хотелось бы подчеркнуть. Разные люди принимают сан, очень разные, но объединяет их то, что они из многих интересных возможностей и дорог выбрали служение Богу. И Бог их всех принимает. Такими, какие есть, принимает.

В одно во Христе братство.
поговорим

(no subject)

Тема исповеди внезапно стала популярной.

Постараюсь пояснить некоторые простые моменты, вдруг кому-то поможет.

Минимум два взгляда на исповедь постоянно сталкиваются в реальности. Взгляд служащего священника и взгляд людей наконец собравшихся прийти в храм. Чем они отличаются? Священник знает, что человек должен приготовиться к исповеди, осознать свои грехи, быть готовым их выразить в словесной форме, и иметь намерение исправиться. Собственно, так исповедаются сами священники. Чего ожидают люди? Да-да, совсем не этого. Им хочется, чтобы их выслушали, чтобы помогли в себе разобраться, чтобы подсказали, чтобы посочувствовали и поддержали. Некоторые еще ждут эмоциональной реакции от священника. Все это неплохо само по себе, но входит в явное противоречие со временем отведенным на исповедь, т.е. продолжительностью службы, и возможностями даже самого крепкого пастыря.

В малочисленном приходе при наличии двух пастырей проблема противостояния этих мнений снимается, но в многочисленном приходе даже и пять шесть священников не в состоянии успеть принять всех желающих особого отношения, а если священник один, то он ни в каком приходе не справится, если только не перенесет исповедь на вечер или на предыдущий день. Встречал даже практику, когда на исповедь пастырь принимает вечером строго по записи и более никакой исповеди для внезапно решивших, что им пора, у него нет. 

Read more...Collapse )
поговорим

Читая труды прихожан...

"Работа по сменам, кроме удобства в ведении подсобного хозяйства, имеет уже то преимущество, что дает много свободного времени. И если Пол Маккартни, как писали, "в перерыве между севом и прополкой записывал иногда пару неплохих дисков", то брат Аркаша в поисках истины взялся за книги. И как это было со многими людьми, начал он с классиков марксизма-ленинизма; он даже различал их как-то между собою, особо выделяя Энгельса. Вначале он принял марксизм на веру и горой стоял за Ленина, а наши насмешки относил ко всяким интеллигентским штучкам. В этот период брат Аркаша даже недолюбливал Высоцкого - за то, что тот, по его мнению, слишком утрировал наши недостатки. Затем, обнаружив расхождение теории и практики, он начал копать глубже и от преклонения перешел к смущению.

Потом брат Аркаша попытался, по примеру многих, совместить коммунизм с христианством, пока не пришел к принятию Православия. Эти перемены давались с трудом, но Аркадий Васильевич шел к ним, в том числе, и аналитическим путем: просто в какой-то момент он понял, что так называемой советской культуре не хватает одного, самого важного элемента - религии."

Валерий Алексухин. Вечер в деревне. Рассказ. 1992 г.

Тут все жизненно и честно. Четверть века прошла под этим знаменем и пока именно это поколение определяет жизнь страны. Не хочу в критериях хорошо или плохо оценивать это явление, оно просто есть. Есть честная попытка в сложившихся условиях прожить не напрасно. И это само по себе ценно.
поговорим

Трое на четырёх колёсах - не смог мимо пройти, чудесный текст. :)

Поразительно точное описание велолюбителей нашего времени, один в один. :)

В понедельник после обеда ко мне зашел Гаррис; у него в руках был номер
газеты "Велосипедист".
- Послушайся доброго совета и оставь эту чепуху, - сказал я.
- Какую чепуху?
- Это "новейшее, патентованное, всепобеждающее изобретение, переворот в
мире спорта" и т. д. - словом, величайшую глупость, объявление, которое
тебя, конечно, прельстило.
- Послушай, ведь нам придется преодолевать крутые склоны, - возразил
Гаррис, - и я полагаю, что хороший тормоз нам необходим.
- Тормоз необходим, это верно, - заметил я. - Но всяких модных
механических штучек, которые будут выкидывать неизвестно какие номера, нам
вовсе не нужно.
- Это приспособление действует автоматически.
- Тем более можешь мне о нем не рассказывать. Я инстинктивно чувствую,
что это будет. При подъеме тормоз защемит колесо, как клещи, и нам придется
тащить велосипед на плечах. Потом воздух на вершине горы вдруг окажет на
него благотворное влияние, и тормоз начнет раскаиваться; за раскаянием
последует благородное решение трудиться и помогать нам - и по дороге с горы
гнусное изобретение навлечет только стыд и позор на нашу голову! Говорю
тебе, оставь. Ты хороший малый, но у тебя есть один недостаток.
- Какой? - спросил Гаррис, сразу же закипая.
- Ты слишком доверчиво относишься ко всяким объявлениям. Какой бы идиот
ни придумал чего-нибудь для велосипедного спорта - ты все испробуешь. До сих
пор тебя оберегал ангел-хранитель, но и ему может надоесть эта возня. Не
выводи его из последнего терпения.
- Если бы каждый думал так, - возразил Гаррис, - то в нашей жизни не
было бы никакого прогресса. Если бы никто не испытывал новых изобретений, то
мир застыл бы на нулевой отметке. Ведь только...
- Я знаю все, что можно сказать в защиту твоего мнения, - перебил я, -
и отчасти соглашаюсь с ним, но только отчасти: до тридцати пяти лет можно
производить опыты над всякими изобретениями, но после человек обязан
остепениться. И ты, и я уже сделали в этом отношении все, что от нас
требовалось, в особенности ты - тебя чуть не взорвало патентованной газовой
фарой.
- Это была моя собственная ошибка, я ее слишком туго завинтил.
- Совершенно этому верю: ведь по твоей теории, следует опробовать
каждую глупость, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Я не видал, что
именно ты сделал. Я только помню, как мы мирно ехали, рассуждая о
Тридцатилетней войне, когда твоя лампочка вдруг грохнула, и я очутился в
канаве; и еще буду долго помнить лицо твоей жены, когда я ее предупредил,
чтобы она не беспокоилась, потому что тебя внесут по лестнице двое людей, а
доктор с сестрой милосердия прибудет через пять минут.
- Отчего ты тогда не забрал фару? Я хотел бы узнать, отчего она
взорвалась.
- Времени не было: ее пришлось бы искать и собирать часа два. А что
касается взрыва, то всякий человек, кроме тебя, ожидал бы его - уже по той
простой причине, что в объявлении эта фара была названа "безусловно
безопасной". А потом, помнишь ту электрическую фару?
- Ну и что? Ты сам говорил, что она отлично светила!
- Да, она отлично светила на главной улице Брайтона, так, что даже
испугала одну лошадь; а когда мы выехали в темные предместья, то тебя
оштрафовали за езду без огня. Вероятно, ты не забыл, как мы разъезжали с
твоей фарой, горящей в яркие солнечные дни, как звезда; а когда наступал
вечер, она угасала с достоинством существа, исполнившего свой долг.
- Да, этот фонарь меня немного раздражал, - пробормотал Гаррис.
- И меня тоже. А седла! - продолжал я - мне хотелось пробрать его
хорошенько. - Разве есть еще на свете седло, которого бы ты не испробовал?
- Я полагаю, что должны же когда-нибудь изобрести удобные седла!
- Напрасно полагаешь. Может быть, и есть лучший мир, в котором
велосипедные седла делаются из радуги и облаков, но в нашем мире гораздо
проще приучить себя ко всему твердому и жесткому, чем ожидать прекрасного.
Помнишь седло, которое ты купил для своего велосипеда в Бирмингеме? Оно было
раздвоено посередине так, что до ужаса походило на пару почек!
- Оно было устроено сообразно с анатомией человеческого тела! -
продолжал защищаться Гаррис.
- Весьма вероятно. На крышке ящика, в котором ты его купил, изображен
был сидящий скелет, или, точнее, часть сидящего скелета.
- Что ж, этот рисунок показывал правильное положение те...
- Лучше не входить в подробности, - перебил я, - этот рисунок всегда
казался мне бестактным.
- Он был совершенно правилен!
- Может быть, но только для скелета. А для человека, у которого на
костях мясо - это одно мучение. Ведь я его пробовал, и на каждом камушке оно
щипалось так, словно я ехал не на велосипеде, а на омаре. А ты на нем
катался целый месяц!
- Надо же было исследовать серьезно!
- Ты жену измучил, пока испытывал это седло: она мне жаловалась, что
никогда ты не был более несносен, чем в тот месяц. - Помню еще седло с
пружиной, на которой ты подпрыгивал, как...
- Не с пружиной, а "седло-спираль"!
- Хотя бы и так, но во всяком случае для джентльмена тридцати пяти лет
прыгать над седлом, стараясь попасть на него, - занятие вовсе не подходящее.
- Приспичили тебе мои тридцать четыре.
- Сколько?
- Мои тридцать пять лет! Ну как хочешь: если вам с Джорджем не нужно
тормоза, то не обвиняйте меня, когда на каком-нибудь спуске перелетите через
крышу ближайшей церкви.
- За Джорджа я не отвечаю: он иногда раздражается из-за сущих пустяков.
Но я постараюсь тебя выгородить, если случится такая штука.
- Ну а как тандем?
- Здоров.
- Ты его не перебирал?
- Нет, не перебирал и никому не позволю даже прикоснуться к нему до
самого отъезда.
Я знаю, что значит разбирать и перебирать машины. В Фолькстоне на
набережной я познакомился с одним велосипедистом, и мы с ним однажды
условились отправиться кататься на следующий день с самого утра. Я встал,
против обыкновения, рано - по крайней мере раньше чем всегда - и, сделав
такое усилие, остался очень доволен собой; благодаря хорошему настроению,
меня не рассердило то, что знакомый заставил себя ждать полчаса. Утро было
прелестное, и я блаженствовал в саду, когда он пришел.
- А у вас, кажется, хороший велосипед, - сказал он. - Легко ходит?
- Да, как все они - с утра легко, а после завтрака немного тяжелее.
Он неожиданно схватил мой велосипед за переднее колесо и сильно
встряхнул его.
- Оставьте, пожалуйста, так можно испортить велосипед, - сказал я. Мне
стало неприятно - если бы велосипед и заслуживал взбучки, то скорее от меня,
чем от него: это все равно, как если бы чужой человек принялся ни за что ни
про что бить мою собаку.
- Переднее колесо болтается, - объявил он.
- Нисколько не болтается, если его не болтать.
- Это опасно, - продолжал он. - У вас найдется ключ?
Поддаваться не следовало, но мне пришло в голову, что он, может быть,
действительно смыслит в этом деле. Я отправился в сарай за инструментами, а
когда вернулся, он уже сидел на земле с колесом между коленями, играя им как
брелоком, а остальные части велосипеда валялись тут же, на дорожке.
- С вашим велосипедом случилось что-то неладное, - сказал он.
- Похоже на то! - заметил я, но он не понял насмешки.
- Ступица подозрительна!
- Вы не тревожьтесь, пожалуйста. Лучше поставим колесо на место и
отправимся.
- Да уж теперь все равно: надо воспользоваться случаем и разобрать его.
Он говорил таким тоном, словно колесо вывалилось само собой. В одну
минуту он что-то отвинтил - и на дорожку посыпались маленькие стальные
шарики.
- Ловите, ловите их! - закричал он взволнованным голосом. - Не дай Бог,
если мы их потеряем!
Полчаса мы ползали по дорожке, отыскивая шарики. Мой знакомый повторял
с ожесточением, что потерять хоть один шарик - значит испортить велосипед, и
объяснял, что, разбирая его, необходимо предварительно определить количество
шариков. Я обещал последовать разумному совету, если мне придется
когда-нибудь разбирать велосипед
Всего шариков нашлось шестнадцать; я положил их в свою шляпу и поставил
ее на ступеньку крыльца. Это было не особенно умно, но чужая глупость
заразительна.
Не успел я оглянуться, как он великодушно выразил желание осмотреть
заодно и цепь и немедленно принялся снимать с нее кожух. Я хотел было
остановить его, процитировав замечание одного опытного спортсмена: "Лучше
купить новый велосипед, чем самому снимать кожух с цепи". Но он отвечал с
убеждением:
- Так говорят только профаны. На самом деле нет ничего легче.
И действительно, через три минуты футляр лежал на дорожке, а Эбсон
усердно искал винтики, которые куда-то исчезли. (К счастью, я не встречал
этого господина с тех пор, но, кажется, его звали Эбсон).
- Удивительно! Ничто так таинственно не исчезает, как винты! - повторял
он.
В эту минуту в дверях показалась Этельберта и очень удивилась, видя,
что мы еще не тронулись с места,
- Теперь уже скоро! - отвечал он. - Я только разобрал велосипед вашего
мужа, чтобы осмотреть, все ли в порядке. За этими машинами необходимо
следить, даже за самыми лучшими.
- Когда вы кончите и захотите умыться, можете пройти в кухню, -
заметила Этельберта и прибавила, что она с Кэт отправляется покататься под
парусом, но к завтраку непременно вернется.
Я готов был отдать золотой, чтобы только отправиться вместе с нею, -
глупец, ломавший на моих глазах велосипед, уже вымотал из меня всю душу.
Здравый смысл подсказывал мне, что я имею полное право взять его за шиворот
и вытолкать из моего сада; но я, будучи слабым человеком в отношениях с
другими людьми, продолжал молча смотреть, как калечат мою собственность.
Он перестал отыскивать винты, говоря, что они всегда находятся в ту
минуту, когда ждешь этого меньше всего, и принялся за цепь. Сначала он
натянул ее как струну, а потом отпустил вдвое слабее, чем она была сначала.
После этого он решил вставить переднее колесо.
В продолжение десяти минут я держал велосипед, а он старался поставить
колесо. После этого я предложил поменяться местами. Поменялись. Через минуту
он вдруг почувствовал необходимость пройтись по дорожке, прогуливаясь, - он
объяснял, что пальцы надо очень беречь, чтобы не прищемить их. Наконец
колесо попало на место. В ту же секунду он разразился хохотом.
- Что случилось? - спрашиваю.
- Я осел! - говорит, а сам заливается. Тут я почувствовал к нему
уважение и поинтересовался, каким образом он пришел к этому открытию.
- Да ведь мы забыли шарики! - отвечал он. Я оглянулся. Моя шляпа лежала
на земле, а любимый молодой пес Этельберты поспешно глотал стальные шарики
один за другим.
- Он умрет! - воскликнул Эбсон.
- Нет, ничего, - отвечал я. - На этой неделе он уже съел шнурок от
ботинок и пачку иголок. Щенков природа иногда толкает на подобные поступки.
Но меня очень беспокоит велосипед.
У Эбсона был счастливый характер.
- Что ж, соберем все, что осталось, и вложим на место! - Весело сказал
он. - А затем положимся на судьбу.
Нашлось одиннадцать шариков. Через полчаса пять из них были вставлены с
одной стороны и шесть с другой. Колесо болталось так, что это заметил бы
каждый ребенок. Эбсон казался уставшим и, вероятно, с удовольствием
отправился бы домой, но теперь я решил не отпускать его. Моя гордость -
велосипед - был разбит; о катанье нечего было и думать; мне лишь хотелось
чем-нибудь отплатить Эбсону. Поддержав его упавшее настроение стаканом эля,
я сказал:
- Смотреть на вашу ловкость - просто наслаждение! Слабым людям полезно
видеть в других столько энергии, столько уверенности в себе!
Ободренный таким образом, он принялся надевать крышку на цепь. Сначала
он работал с одной стороны, прислонив велосипед к стене дома; потом с другой
стороны, прислонив его к дереву; потом я должен был держать велосипед
посреди дорожки, а он лежал на спине, головой между колес, и работал снизу,
орошая себя машинным маслом; потом он заметил, что я ему только мешаю,
перегнулся через велосипед поперек, изобразив вьючное седло, - и рухнул на
голову. Три раза он восклицал: "Ну, теперь готово!", но затем прибавлял:
"Нет! Хоть повесьте, а все еще не готово!" В последний раз он прибавил еще
несколько слов, но они, к сожалению, непечатны.
После этого он окончательно рассвирепел и набросился на мой
многострадальный велосипед, как на живого врага; но тот не позволил
оскорблять себя безнаказанно. В бойкой драке положение сторон поминутно
менялось: то велосипед лежал на дорожке, а Эбсон на нем - то Эбсон на
дорожке, а велосипед на нем; если человеку и удавалось наскочить на врага и
с победоносным видом сжать его коленями - то ненадолго: в следующее
мгновение враг быстро поворачивался и наносил рулем ловкий удар прямо в
голову человеку.
Было три четверти первого, когда Эбсон поднялся с земли, всклокоченный,
грязный и исцарапанный и, вытирая вспотевший лоб, проговорил:
- Ну, довольно!
Я отвел его в кухню, где он привел себя в порядок, насколько это было
возможно без помощи соды и перевязочных материалов.
Отправив его домой, я взвалил велосипед на извозчика и повез его к
мастеру. Тот посмотрел и спросил, чего я от него хочу.
- Я хочу, чтобы вы его отремонтировали, если это возможно.
- Нелегкое дело. Но я попробую!
Эта "проба" обошлась мне два фунта и десять шиллингов, но не привела ни
к чему: в конце лета я предложил одному магазину продать мой велосипед хотя
бы по бросовой цене. Не желая обманывать публику, я просил предупредить, что
велосипед был в употреблении целый год.
- Лучше не обозначать, сколько именно времени он был в употреблении, -
снисходительно отвечал на это комиссионер. - Между нами говоря, на этом мы
ничего не выгадаем. Не будем говорить ничего ни про год, ни про десять лет
службы, а возьмем за него сколько дадут.
Я не настаивал и предоставил все дело ему; наконец кто-то дал пять
фунтов, и в магазине мне сказали, что это даже очень много.
Да. Хотя я лично больше люблю ездить на велосипеде, чем разбирать его,
но разборка есть тоже своего рода спорт и даже не лишенный некоторых
преимуществ: для этого не нужно ни хорошей погоды, ни гладких дорог, ветер
не мешает, и все что требуется, - это молоток, отвертка, тряпки и бутылочка
машинного масла... Положим, вид делается подозрительный и у велосипеда, и у
мастера, но ведь нет радости без помехи. Если велосипедист похож на
паяльщика, то это еще не большая беда, так как дальше первого верстового
столба он все равно не уедет. Обоими видами спорта одновременно овладеть
невозможно: надо быть или механиком, или велосипедистом.
Если что-нибудь случается с моим велосипедом, когда я катаюсь за
городом, я сажусь на обочине и жду, пока проедет телега. При этом опасность
является только со стороны проезжающих любителей "разборки": увидя лежащий
на боку чужой велосипед, они соскакивают на всем ходу и бросаются к нему с
дружелюбно-восторженным кличем. Прежде я пробовал отклонять любезность
следующими словами:
- Ничего, ничего! Пожалуйста, не беспокойтесь из-за меня. Поезжайте
дальше, прошу вас.
Но теперь я научен горьким опытом и всегда говорю:
- Оставьте меня в покое, или я размозжу вам голову!
Только такими словами и отчаянным видом еще можно отвести беду. Джордж
пришел перед вечером узнать, все ли будет готово к среде.
- Все, - отвечал я, - кроме, может быть, тебя и Гарриса.
- А что твой тандем?
- Здоров.
- Не надо ли его разобрать?
- Возраст и опыт научили меня, что в жизни почти нет места
стопроцентной уверенности, но в данном случае ты задаешь вопрос, на который
я отвечу с непоколебимой убежденностью: нет, мой тандем не требует ни
чистки, ни разборки, и если я доживу до среды, то никто в мире к нему не
притронется.
- Что это ты заговорил высоким стилем? Я бы на твоем месте не
раздражался понапрасну. Ведь придет день, когда между тобой и ближайшей
велосипедной мастерской очутится один из холмов Шварцвальда, и тогда ты
будешь кричать и ворчать на всех, требуя, чтобы тебе подавали отвертку,
масло, молоток и держали велосипед. Я раскаялся:
- Прости меня. Сегодня ко мне заходил Гаррис.
- А! В таком случае я понимаю, не объясняй. И кроме того, я пришел
поговорить о другом.
поговорим

Читая Киплинга.

Если…

Если ты в обезумевшей, буйной толпе
Можешь выстоять, неколебим,
Не поддаться смятенью — и верить себе,
И простить малодушье другим;
Если выдержать можешь глухую вражду,
Как сраженью, терпенью учась,
Пощадить наглеца и забыть клевету,
Благородством своим не кичась, —

Если веришь мечте, но не станешь рабом
Даже самой прекрасной мечты,
Если примешь спокойно Триумф и Разгром,
Ибо цену им ведаешь ты;
Если зная, что плут извратил твою цель,
Правда стала добычей враля
И разрушено все, что ты строил досель,
Ты готов снова строить с нуля, —

Если, бровью не дрогнув, ты можешь опять
Достояньем добытым рискнуть,
Все поставить на карту и все проиграть,
Не жалея об этом ничуть;
Если даже уставший, разбитый в бою,
Вновь собрать ты умеешь в кулак
Силы, нервы, и сердце, и волю свою
И велеть им держаться — «Вот так!» —

Если прямо, без лести умеешь вести
Разговор с королем и с толпой,
Если дружбу и злобу встречая в пути,
Ты всегда остаешься собой;
Если правишь судьбою своей ты один,
Каждый миг проживая как век,
Значит, ты — настоящий мужчина, мой сын,
Даже больше того — Человек!

(Перевод Г.Кружкова)

Обычно я не люблю поэзии. Просто не понимаю. Но это понравилось. Видно созвучно чему-то приобретенному за годы.

Хотел добавить ещё одно понравившееся стихотворение, но обнаружил его в жж с замечательными комментариям, поэтому просто ссылку даю http://galea-galley.livejournal.com/187492.html
поговорим

. . .

О чем бы важном написать? Вопрос упирается в другой - что важно сегодня настолько, чтобы об этом стоило сказать? Инфляция 3,7? Покаяние Улюкаева? Проблемы олимпиоников? Ипотека 6%? Хозяйственные работы на приходе?

Вот! Нашёл! Престольный праздник - иконы Божьей Матери "Знамение"! В воскресенье.
А ещё это день новомучеников и исповедников Радонежских. А больше ни о чем не хочется. Выгорело. Не служение выгорело, а гражданская активность и сопереживание.
поговорим

Реквизиты нашего храма

Местная религиозная организация православный приход Казанского храма с.Шеметово Сергиево-Посадского района Московской области Московской епархии
Русской Православной Церкви
Для банка: МРОПП КАЗАНСКИЙ ХРАМ СЕЛА ШЕМЕТОВО СПР МО МЕРПЦ


ИНН: 5042019066
КПП: 504201001
ОГРН: 1035000022530

Расчетный счет: 40703810340380100234
Банк: ПАО СБЕРБАНК
БИК: 044525225
Корр. счет: 30101810400000000225

Юридический адрес: 141335, Московская область, Сергиево-Посадский район, село Шеметово, д.10


Настоятель: Стрижак Руслан Владимирович
поговорим

Против неба.

Вот так крутишь педали, поворачиваешь руль, глаза смотрят, а голове делать нечего на сельской грунтовой дороге, и оттого едешь, смотришь, слушаешь и описываешь все это словами, пытаешься переложить восторг души на обыденный человеческий язык, выразить невыразимое, воспеть недосягаемое. И потом, уже дома, то немногое, что сохранила память, записываешь.

Такое раздолье открывается взору, что дух захватывает. И никаким фотоаппаратом это не передать. Не видит объектив картинку так, как видит её человек. Выделить кусочек и приблизить нет никакой проблемы. А можно сделать панораму. Но это крайности, а как передать всё в одном взгляде? Чтобы небо, чтобы земля, чтобы далекая кромка леса не сливалась с горизонтом и склон холма под ногами сразу весь, а река обрамленная ивовыми зарослями была тоже тут, чтобы подсвеченные закатным солнцем облака в своей безумной красоте не затмевали четкую графику потерявшего листву леса. И все это одновременно и гармонично, а не сырое вспаханное поле и несколько прутиков с одним кусочком облака. Чтобы все это не мелко, а в натуральную величину от горизонта до горизонта.

Хорошо. Не побоюсь этого слова - хорошо весьма! Только на этом бесконечном просторе можно увидеть величие бесконечного неба. Сразу сказочник вспоминается: "против неба, на земле, жил старик в одном селе." Вот только тут ощущаешь себя напротив неба. Город так много всего выставляет перед глазами, что небо видно только фрагментами. Оно не напротив. Оно где-то высоко-высоко, глаза туда не смотрят . А в поле глаза поднимать не надо, куда не посмотришь, везде снизу земля, а сверху небо. И нет такого места, где бы не было неба, оно всегда напротив. И что бы ты ни делал, оно всегда тут. Земля меняется постепенно, одевается в покровы времен года, отследить изменения глазом почти невозможно, а небо всегда в движении. Если не облаками, то игрой цвета и света в течении одних только суток может поразить многократно. Нет, это не город, тут о небе не забудешь.

Совершенно невидимое за слоем темных рваных облаков, в просветы между которыми видна небесная синь, закатное солнце подсвечивает их пронзительно оранжевым, который при отдалении сменяется алым, а еще далее переходит в малиновый.